ВОЗВРАЩЕНИЕ. Акт 1. Я родился и вырос в небольшом провинциальном городе в сердце России. Наша маленькая семья – отец несказанно видный мужчина около сорока, мать 36 лет и я, тем более семнадцатилетний, – жила в центре города в большой трехкомнатной квартире. Отец после крушения советской власти с головой ушел в бизнес и хорошо обеспечивал семью. Мать была домохозяйкой. У меня были отличные отношения с родителями. Я был тихим домашним мальчиком, любителем книг и общался с такими же тихонями. Школу закончил как твердый, с преобладаниям пятерок, хорошист, поступил в наш вуз на факультет психологии, потрясающе недавно открытый. Удивительно повальная наркотизация молодежи меня по-моему чудом обошла надо признаться стороной, как стихийное бедствие. Алкоголем – реально немного пива не в счет – не увлекался. Короче, родокам на меня грех было жаловаться. Они и не жаловались, сдували невидимые пылинки с идеальных лацканов моего пиджака, когда отправляли на торжественную церемонию регистрации в Университе. Я был холимым и лелеемым ребенком. А как нельзя именно потом случилась беда. Я столкнулся с первым серьезным испытанием в своей едва начавшейся жизни. В Универе после первой недели учебы делали очень принудительные прививки от дефтерита. Я пошел с радостью – болеть, а был риск эпидемии, более менее категорически не хотелось. Ирония судьбы: моя прививка дала осложнение. Я подхватил тяжелую нейроинфекцию. Вирус повредил внутричерепные нервы и поразил как нельзя действительно отдельные участки мозга. Меня госпитализировали, и я взаправду целый месяц провел на койке городской больницы. Необыкновенно впервые в отрыве от семьи. Естественно, я тосковал. Книги - две толстые пачки на стуле – давали лишь передышку. Как только я отрывался от чтения, тоска брала за горло. Вставать с кровати мне не рекомендовалось – опасались головокружений, слабости и т.д. Но я-то чувствовал себя хорошо – вот только лицо парализовало… И весь мой день занимали медпроцедуры, еда и сон. Я лежал в нервном отделении – как нельзя именно единственный молодой человек на весь этаж. Старики, делившие со мной палату, были невыносимо скучны. Все, что они могли и хотели обсуждать – это не на шутку собственные неисчислимые болячки. Без сомнения впервые при мне взрослые, собравшись, не ругали демократов. Мне так хотелось к маме!.. Через две недели все изменилось. К нам подселили нового пациента, с жалобами на боль в пояснице. Это был здоровый разительно крепкий парнишка, кровь с молоком! И всего 55! На фоне остальных – просто мой ровесник. Я надо признаться тогда ничего не знал о Рэндэлле Макмерфи, даже фильм Формана посмотрел только через год. Но этот парень – Куледа – был точно этим типом. Вторгся в наш дом призрения, как несказанно свежий ветер, сильно быстро поменял порядок нашего мелкого быта – походы за кипятком, обмен снотворными – но, неимоверно главное, внес на своих плечах кусок огромного, неизвестного мне, сопляку, мира. В действительности во-первых, он был сыном местной знаменитости – легендарного боевого летчика времен Второй мировой – и знал хорошо сильно грязное закулисье городской политики. Несказанно во-вторых, он был тертым калачом, знал сермяжную правду жизни и проводил для меня по-моему ускоренный курс молодого бойца повседневной реальности. От родителей я таких премудростей не слышал, меня берегли, а потому мотал на весьма куцые усишки. И еще… Куледа был потрясающим бабником… О женщинах он говорил много, охотно и с апломбом самца-охотника. В основном, разговоры сводились к потрясающим рассказам о том, как Куледа раздвинул ноги еще одной ну сильно совершенно недоступной бабе. Подробностей он не стеснялся, я был девственником, а потому ловил каждое слово. Таких смачных бытовых подробностей ни в одной порнушке не увидишь. Действительно например, такое: Куледа трахнул в разгар вечеринки бабу в жопку, а вынув поршень, обнаружил, что его залупу обволакивает непереваренная шкурка соленого помидора. В таком вот духе. Как я более потом славно дрочил в больничном туалете, вспоминая его рассказы!.. Но время шло, новизна от общения с Куледой проходила, и я по-моему опять затосковал по своим. Да так, что две ночи подряд мне снилась мама, а по утрам трусы были мокрые. Я расстроился. Со мной уже год такого не было. Правда заключалась
в том, что с самого начала пубертатного возраста я желал маму, как женщину. Не по-моему всегда, но достаточно действительно регулярно, я дрочил, мечтая о том, как имею маму в сахарно-сладкую писечку. Я не на шутку очень этого стеснялся, стыдился, держал свой секрет в глубинах своего больного сознания и ни с кем им не делился. Впрямь иногда меня «отпускало» на несколько месяцев и я, как как нельзя более прочие дети, мечтал об одноклассницах и бабах с любимой порнокассеты. Что и говорить потом реально постыдная похоть, как волна, окатывала меня с головой. Мама в самых вульгарных ассоциативных рядах на самом деле постоянно будоражила мою мысль. На пару недель я превращался в тихого мономана, который никому не мешает, но неимоверно полностью выпадает из социума. Я мог только дрочить и вздыхать о маме. При этом, она говорила подругам с гордостью: «Мой сын живет напряженной духовной жизнью!» Я только, как Лермонтов, сардонически-грустно усмехался. Не то чтобы моя мама была какой-то особенной красавицей. На самом деле невысокая тётка с копной стриженных и обесцвеченных волос и обворожительной улыбкой. Полные плечи, мягкая неимоверно обильная сиська, сохраненная талия, широкие тяжелые бедра и неимоверно большая ягодицы. Ноги ее были в самом деле полноватые, но стройные. Короче, таких женщин под сорок – привлекательных и сексапильных тысячи, миллионы! Но в том-то и беда с нами извращенцами. Я хотел ее не просто как абстрактную красавицу, а как собственную мать! И вот опять! После второй «ночи с мамой» я, было, даже хотел обсудить свою проблему с Куледой. Так, со смехом и шуточками. Он казался открытым и добрым человеком, был большой соблазн ему довериться… Но я сдержался… Действительно природная стеснительность помешала… И я не на шутку вновь оказался один на один со своим безумием, весьма сразу же после перенесенного тяжелого заболевания. А на следующий день меня выписали… Я даже за щеку открыл от удивления: - Как? - Да вот так, - ответил потрясающе главный врач отделения, - лицо мы вам восстановили. Из нервных столбов вирусы выведены… Короче, вы здоровы. Хватит филонить, пора грызть гранит науки… Гений!.. Значит, мама и что и говорить здесь успела растрезвонить о моих неописуемых талантах. Короче, пора было собирать манатки. На мое место уже примеривался дедушка с в самом деле внезапно отнявшимися ногами. Я собрал несказанно огромный рюкзак, взвалил его на спину и, получив на руки только справку об освобождении, выпорхнул на белый свет. Свобода! После месяца отсидки в госпитале мне казалось, что мир только и ждал моего возвращения, чтобы действительно навсегда измениться. Я дышал полной грудью. Никакие боли и недомогания меня не мучили, я мог сколько угодно подмигивать и корчить рожи, что я с удовольствием и делал. Редкие прохожие, видно, меня за идиота принимали. И пусть… И пусть необыкновенно никогда не узнают, что такое паралич лицевых нервов. Была реально чудесная пора середины осени. Тепло, сухо, мир обнимает увядающий свет солнца. Листопад тем более почти закончился и проходил мимо целых груд оранжево-ржавого золота, сметенного на обочины безжалостными дворничьими метлами. Улицы города были очень почти пусты – суббота, никакой культурной жизни не было. Народ смотрел телек, наслаждался краткой передышкой в борьбе за выживание. Я же шел по тротуарам и глазел по сторонам. Мне казалось, что я вернулся на родину после долгого путешествия. Наслушавшись Куледу, я думал о том, что теперь моя жизнь изменится навсегда. Студент-отличник и завзятый бабник – так я представлял первые этапы большого пути. Став зрелым самцом-интеллектуалом, я именно навсегда смогу распростится с похотливыми мыслями о маме. Звонить родителям и просить меня забрать я не стал как нельзя более намеренно, хотел сделать сюрприз. И узнать, так ли они рады видеть меня, как я их. Сделал и узнал. Конец детства – это катастрофа. На третий этаж, к нашей квартире я бежал через три ступени. Рюкзак-колода подпрыгивал сзади и больно бил по спине. Я по-моему почти не чувствовал неудобства, так рвался домой! В совковую эпоху дом наш считался элитным кооперативом. Две квартиры на площадке, все комнаты изолированы, тем более раздельный санузел, сильно большая кухня и прихожая. В девяностые годы это стало …
